Содержание

30


Мы знаем, он будет прекрасен, 1938 год, он не может
быть иным...

Прасковья Пичугина,
депутат Верховного Совета СССР


Арест Королева санкционировал Рагинский - заместитель Генерального прокурора Вышинского. К великому сожалению Андрея Януарьевича, когда Ежова арестовали и трон Вышинского качнулся, Рагинским пришлось пожертвовать. Постановление на арест Королева писал Жуковский — это из ежовской "гвардии". Основания для ареста: показания Клейменова, Лангемака, Глушко - все трое называли Королева участником контрреволюционной троцкистской организации внутри РНИИ, "ставящей своей целью ослабление оборонной мощи в угоду фашизму". Следствие по делу нового "фашистского угодника" вели младшие лейтенанты, оперуполномоченные Быков и Шестаков.

Фамилия Шестакова нам уже, как вы помните, встречалась: от "липил" Лангемака. На мой запрос в управление кадров КГБ пришел ответ с указанием адреса Михаила Николаевича - оказывается, жив-здоров. Я немедленно к нему поехал,

Дверь отворил невысокий крепкий пожилой человек, с живыми карими глазами. На аккуратной голове его темные волосы резко, как словно бы это тонзура какого-нибудь монаха-иезуита, прерывались лысинкой чистого блеска. Михаилу Николаевичу шел 80-й год, но в движениях его не было ни старческой заторможенной немощи, ни мелкой прерывистой суетливости - спокойный, опрятный, сильный еще отставной полковник.

Познакомились. Со всей возможной деликатностью сообщил я о цели моего
249
визита, упирая главным образом на то, что меня более всего интересует поведение Королева во время допросов. Каким он был: подавленным или, напротив, агрессивным, молчаливым, словоохотливым, оживленным, угрюмым?

-Какого Королева вы имеете в виду? - спросил в свою очередь Шестаков, глядя мне в глаза честным, прямым взглядом.

-Сергея Павловича. Из РНИИ. Впоследствии - Главного конструктора ракетно-космической техники...

-Не помню... Решительно не помню.

-Но ведь Королев сам называет вас своим следователем в письме к Сталину. Согласитесь, вряд ли, находясь в тюрьме, он рискнул бы писать неправду товарищу Сталину.

-Удивительно. Здесь какая-то ошибка...

-Но и в письме к вашему непосредственному шефу - Лаврентию Павловичу Берия Королев тоже называет вашу фамилию. Берия хорошо знал своих сотрудников, и, если бы это была неправда, он мог легко изобличить автора письма.

-Но я не помню Королева!

И вдруг страшная мысль в этот момент пришла мне в голову: а может быть, Шестаков говорит правду? Может быть, он действительно не помнит Королева? Может быть, раскрыв в январе 1966 года "Правду" и увидев портрет академика в траурной рамке, он не нашел знакомых черт? Но ведь это было бы страшнее ложных отпирательств! Я помню всех людей, кому я давал пощечину, даже мальчишек в школе. Существует только одно объяснение тому, что Шестаков забыл человека, которого он избивал (а что, как не побои, имелось в виду под термином "физические репрессии" в письме Королева к Сталину и Берия?): таких людей было много! Их было так много, что все их окровавленные лица превратились в памяти его в какой-то неразделимый мокрый красный ком. Эта страшная работа была столь ординарна для него, неинтересна, а главное - длилась так долго, что требовать, чтобы он запомнил свои жертвы, так же нелепо, как требовать от кассирши универмага, чтобы она запомнила лица всех своих покупателей.

-Да я вообще не занимался следствием, - продолжал тем временем Шестаков, — я был на оперативной работе.

-А в чем она заключалась?

-Ну, это уже наши профессиональные дела...

-Михаил Николаевич, но если вы не занимались следствием, зачем же вас в 1955 году вызывали в Главную военную прокуратуру, где состоялся разговор малоприятный, помните? Дело Лангемака...

Темные глазки метнулись: он не ожидал, что я и это знаю. Движение было быстрым, как щелчок затвора фотоаппарата, но он "засветился" в этот миг. Теперь я знал, что он помнит Лангемака, и Королева тоже не может не помнить. Ну, слава богу, а то мы уж было начали возводить на человека напраслину...

-Видите ли, я действительно давал показания по делу Лангемака, поскольку однажды заходил в кабинет, где его допрашивали...

-Вот и славно! Расскажите, какой это был кабинет: большой, маленький, куда окна выходили, какой свет, где сидел Лангемак, а где следователь?

Шестаков улыбнулся:

-Помилуйте, все это было пятьдесят лет назад. Неужели вы могли бы запомнить комнату, в которую вы случайно зашли пятьдесят лет назад?

-Ну, хоть и пятьдесят лет прошло, но Лангемака вы помните. А Королева не помните?

-А Королева не помню. Да, много лет пролетело... И не заметил, как годы бегут, а сейчас вот здоровье никудышное, на днях опять в госпиталь кладут...

"Его в госпиталь кладут, — подумал я, — а подследственный его уже почти три десятилетия лежит в кремлевской стене".

Из вежливости пришлось выслушать жалобы отставного полковника на нашу медицину.

На том мы и расстались с Михаилом Николаевичем.
250

Следователя Быкова разыскать не удалось, жив ли он - неизвестно. Единственный человек, кто может сегодня рассказать о Королеве во время следствия -Шестаков. Он не расскажет никогда. Я прочитал много дел того времени, дел, которые вели следователи Клейменова, Лангемака, Глушко. Валентин Петрович Глушко неохотно, кратко, но все-таки рассказал мне, что вытворяли с ним на Лубянке. Не думаю, что для Королева были сделаны какие-нибудь послабления — кто бы и зачем делал? Я не знаю точно, как все было с Королевым, но я знаю, что было с десятками людей, равного с ним бесправия в то же время и в том же месте. Я ничего не могу здесь доказать и никого не могу обвинить. Я могу только попытаться увидеть...

Когда Сергея Павловича Королева сразу же по прибытии на Лубянку утром 28 июня 1938 года ввели в комнату для первого допроса, он увидел молодого темноволосого, черноглазого, симпатичного парня, примерно одних с ним лет и даже похожего на него плотной, кряжистой фигурой.

-Вы знаете, за что вас арестовали? - спросил он, пожалуй, с ненужной для первого вопроса надменностью в голосе.

-Нет, не знаю, — просто ответил Сергей Павлович.

-Ах ты не знаешь... твою мать!! - неожиданно страшно взревел симпатичный парень. — Сволочь! Мразь! - с этими словами он смачно, поднакопив в крике горячую слюну, плюнул в лицо Королева.

Королев бросился на него инстинктивно, не думая уже где он находится, кто перед ним, но рывок его был, оказывается, предусмотрен. Размашисто - так вратари выбивают мяч в поле - следователь ударил его сапогом в пах, мгновенно сбив с ног. Потеряв сознание, Королев еще извивался какое-то время на полу, карябал ногтями паркет, потом утих.

Когда он очнулся, рядом с парнем стоял еще один человек в белом халате. Он наклонился к Королеву, хмуря брови, пощупал его пульс, помог встать и сказал следователю:

-Страшного ничего нет.

Теперь Королев стоял у стены, а следователь сидел за столом.

-Значит так, - сказал следователь безо всяких следов прежней ярости в голосе, очень буднично и делово. - Будешь стоять на "конвейере" до тех пор, пока не подпишешь показаний.

Королев стоял до вечера. Есть не давали, пить не разрешали. Вечером пришел другой следователь, совсем молоденький, лет двадцати двух, не старше, с красивой русой кудрявой головой.

-Зачем вы себя мучаете? — спросил он Королева. — Ну, вот же черным по белому написано, что вы - вредитель. Вы поймите, вы - уже вредитель, это уже доказано следствием, понимаете? А ваше признание - вещь формальная. Вы полагаете, что, упираясь, вы делаете себе лучше? Поверьте мне, все как раз наоборот. Не помогая следствию, вы, прежде всего не помогаете себе. Неужели вам не ясно? Подпишите, и дело с концом...

-Что такое "конвейер"? - тихо спросил Королев.

-"Конвейер", - с улыбкой объяснил кудрявый, — это значит, вы будете стоять, а мы сменяться.

-Как это?.. — не понял Королев.

-Нас будет трое. Мы тут будем круглосуточно. Неужели вам не ясно? Советую подписать..

Он не пугал, действительно так и было: вечером пришел еще один, а рано утром снова тот, первый, симпатичный.

-Стоим? Молчим? — начал он весело. — А что вы такой скучный, невеселый? Небось, смеялись, когда ракеты разбивали вдребезги, когда ракетный самолет, опытную модель со своим дружком сожгли! - Чем больше он говорил, тем больше распалялся, свирепел. - Тогда, наверное, от души хохотали, а теперь вот, когда всей вашей банде хвост прижали, сразу вдруг погрустнели. Сейчас я вас пробочкой подбодрю...
251

В ящике письменного стола у него лежала разная пыточная мелочь: куски резиновых шлангов с металлом внутри, плетенки из кабеля со свинцовой изоляцией, бутылочные пробки со вставленными внутрь булавками так, что жало выходило наружу на два-три миллиметра.

Следователь тыкал пробкой в живот и шипел прямо в лицо:

-Напишите, кто вас завербовал... Просто на клочке бумаги.. Протокол составлять не будем... Все между нами останется... Ведь Клейменов вербовал вас? Ведь так?..

Потом вдруг снова, словно клапан какой срабатывал, срывался в крик:

-Почему молчишь, тварь?! Думаешь, нам нужны твои показания? Есть у нас показания!

И снова вкрадчиво:

-Это глупо: отпираться от вещей очевидных. Вы же инженер, можете рассуждать логично. Ну, давайте вместе разбираться. Вы работали в НИИ-3?

-Работал.

-Институтом руководил Клейменов. Троцкист. Немецкий шпион. Вредитель. Это он сам признал. Вы выполняли его указания?

-А как же можно не выполнять указаний начальника института, в котором ты работаешь?

-Вопросы задаю здесь я. А вы - отвечаете. Вы выполняли указания Клейменова?

-Выполнял.

-Слава богу! Вы понимаете, что, выполняя вредительские указания, вы тем самым совершали вредительство?

-Но ведь весь институт, так или иначе, выполнял указания Клейменова...

-Я не спрашиваю обо всем институте. С институтом мы еще разберемся. Вы за себя отвечайте. Вот ваш дружок Глушко понял, что запираться глупо и честно пишет: "Вел подрывную работу по развалу объектов, необходимых для обороны страны с целью ослабления мощи Советского Союза, тем самым подготовлял поражение СССР в войне с капиталистическими странами... Сорвал снабжение армии азотно-реактивными двигателями, имеющими огромное оборонное значение..."

-Да почему же "сорвал"? Он их доводил до ума. ОРМ-65 - хороший двигатель, я с ним работал...

-ОРМ-65? - задумчиво переспросил следователь, листая бумаги дела. - Есть и ОРМ-65. Вот слушайте: "В 1936 году Глушко с целью оправдать свою бездеятельность подготовил для сдачи азотно-реактивный двигатель ОРМ-65 для установки на торпедах и ракетоплане, который им же, Глушко, вместе с Королевым при испытании был взорван с целью срыва его применения в РККА..." Очень интересно получается. Значит, вы признались, что работали с двигателем ОРМ-65, так?

-Работал. Можете посмотреть протоколы горячих испытаний...

-У нас с вами свои протоколы. И не менее горячие! Итак, вы признаете, что работали с ОРМ-65, а Глушко признает, что работа эта - вредительская. Стало быть, вы кто? Вредитель! Зачем взорвали двигатель? А? Говорите честно. Ведь легче будет...

-Да ничего мы не взрывали! Он цел! Можете поехать в институт и посмотреть...

-Куда мне ехать, я сам решу. Не мое дело по институтам ездить, а мое дело получить от тебя показания, узнать, кто там еще затаился в вашем институте. И ты мне их назовешь! Всех назовешь!!! Назовешь, выблядок фашистский!!!

Весь налился кровью и, как-то боком подскочив к Королеву, резко и очень сильно ударил в лицо, сбив с ног.

Очнулся, когда облили холодной водой.

Следователь сидел за столом, перебирал бумаги, мурлыкал себе под нос: "Ты постой, постой, красавица моя, дай мне наглядеться, радость, на тебя..."

Щека Сергея Павловича чуть прилипла к полу от засыхающей крови. Когда он
252
зашевелился, следователь проворно поднялся из-за стола, подойдя совсем близко, молча ударил ногой в лицо... Королев очнулся под утро от укола шприцем. Врач сказал, что надо быть осторожнее: очевидно, он так побился, споткнувшись на лестнице. Королев плохо разглядел врача: все лицо заплыло и от глаз остались щелки.

феврале 1988 года я беседовал с членом-корреспондентом Академии наук СССР Ефуни. Сергей Наумович рассказывал мне об операции 1966 года, во время которой Сергей Павлович умер. Сам Ефуни принимал участие в ней лишь на определенном этапе, но, будучи в то время ведущим анестезиологом 4-го Главного управления Минздрава СССР, он знал все подробности этого трагического события.

Анестезиолог Юрий Ильич Савинов столкнулся с непредвиденным обстоятельством, - рассказывал Сергей Наумович. - Для того чтобы дать наркоз, надо было ввести трубку, а Королев не мог широко открыть рот. У него были переломы двух челюстей...

-У Сергея Павловича были сломаны челюсти? - спросил я жену Королева, Нину Ивановну.

-Он никогда не упоминал об этом, - ответила она задумчиво. - Он действительно не мог широко открыть рот, и я припоминаю: когда ему предстояло идти к зубному врачу, он всегда нервничал...

Королев пишет ясно: "следователи Шестаков и Быков подвергли меня физическим репрессиям и издевательствам". Но доказать, что Николай Михайлович Шестаков сломал челюсти Сергею Павловичу Королеву, я не могу. К сожалению, никто этого уже не сможет доказать. Даже доказать, что ударил, - нельзя. Что просто толкнул. Вновь повторю: я ничего не могу доказать, нет в природе этих доказательств. Я могу лишь попытаться увидеть.

Днём после ареста Сергея Ксана поехала в приемную НКВД на Кузнецкий мост. На вопрос, в чем конкретно обвиняют мужа, младший лейтенант, поворошив бумаги, ответил коротко:

-Арестован. Ведется следствие...

Когда она вернулась домой, позвонила свекровь, начала спрашивать что-то о Наташе...

-Мария Николаевна! Сергея больше нет! — крикнула Ксана, бросила трубку и, упав на диван, завыла, давясь слезами.

Это были ее первые слезы с того мига, как Сергея увели.

Когда Мария Николаевна примчалась на Конюшковскую, дверь в квартиру оказалась не заперта, в прихожей была разбросана марля, бинты, какие-то пузырьки (при обыске растрясли домашнюю аптеку), и она подумала, что с Сергеем случилось что-то страшное.

- Умер? — спросила она спокойно, входя в комнату.

- Нет, арестован НКВД.

- Ну, слава богу!

- Вы с ума сошли!!

- Но ведь он жив!!!

Вечером приехали старики Винцентини. Начался большой семейный совет. Макс сказал дочке:

- Если ты начнешь хлопотать, тебя тоже посадят.

- Хлопотать надо обязательно! - Мария Николаевна была воплощением деятельной энергии, - Я пойду в НКВД и напишу письмо Сталину!

В НКВД ее не пустили, а письмо Сталину она действительно написала. Может быть, оно до сих пор лежит в сталинских архивах, хотя невозможно представить себе такой архив, который вместил бы все письма к Сталину. Ответа, разумеется, не получила, но энергия ее не иссякла. Через некоторое время Мария Николаевна посылает Сталину телеграмму. Пройдя по Великому Кольцу Жалоб, телеграмма эта осела в архивах прокуратуры. Своеобразный документ эпохи:


Тюрьма в Новочеркасске,
где С.П. Королев находился
с октября 1938 г. до июня 1939 г.

"Москва. Кремль. Сталину. Дополнительно моему письму 15 июля сего года
253
делу сына Королева Сергея Павловича, работавшего институте номер 3 НКОП арестованного органами НКВД 27 июня сего года. Убедительно прошу срочно ознакомиться письмом. Сын мой недавно раненый с сотрясением мозга исполнении служебных обязанностей находится условиях заключения, каковые смертельно отразятся его здоровье. Умоляю спасении единственного сына молодого талантливого специалиста инженера ракетчика и летчика, принять неотложные меры расследования дела. Мать Королева Мария Баланина. Москва, Октябрьская, 38, кв. 236. 22 июля 1938 года".

Счастье наше в том, что чем дальше будет отодвигаться то время, когда Сергей Павлович Королев сидел в камере сегодня уже не существующей тюрьмы, тем меньше сможем мы понять его, вникнуть в суть его переживаний, уяснить себе психологию его поведения. Да, это счастье, что нам, годящимся Королеву в дети и внуки, сделать это трудно, и, дай Бог, чтобы детям внуков наших это стало совсем невозможно. Почти уверен, что ход моих размышлений по этому поводу неверен и приблизителен, но ведь берем же мы на себя смелость говорить о непреклонности воли Галилея или Бруно, выстраивать их внутренние монологи, проникать в тайники сомнений людей, отделенных от нас веками. А Королев — наш современник...

Интересовался ли он политикой? По свидетельству всех (их десятки) людей, знавших его в те годы, не интересовался. Он видел, как круто изменила революция жизнь страны, и приветствовал эти изменения. Он видел, что индустриализация, прогресс техники, развитие науки, иными словами, реальное воплощение политики совпадает с его личными устремлениями. У него не было никаких счетов с Советской властью: у его родителей не отнимали недвижимость или золото, потому
254
что ни недвижимости, ни золота не было. Не выселяли из особняка, потому что особняка тоже не было. Не раскулачивали, не уплотняли, не высылали, короче - его никак не угнетали. В то же время и льгот каких-либо тоже не было. Он не чувствовал себя чем-то кому-то обязанным. Никто его не толкал, не выдвигал, скорее осаживали, и если он чего-то достиг к тридцати двум годам, то, кроме самого себя, говорить "спасибо" было некому. Он не был ни притеснен, ни обласкан и, может быть, еще и поэтому мало интересовался политической жизнью, до крайнего предела раскалившейся внутрипартийной борьбой. Откровенно сказать, он, по образу мыслей своих, - законченный технарь, искренне не понимал, как всем этим можно всерьез интересоваться. Он не очень вникал в разногласия Троцкого со Сталиным, или Тухачевского с Орджоникидзе, споры эти интересовали его лишь в той степени, в какой эти люди могли ускорять или тормозить его дело, которое волновало его в миллион раз больше, чем заботы всех политиков мира вместе взятых. У него действительно не было за душой ничего, кроме постоянного желания добиться совершенства в любимом деле. Построй он тогда ракету, которую он построил через двадцать лет... Впрочем, даже ту, которую он построил через десять, - и она встала бы тогда в один ряд с перелетами через полюс, метрополитеном, песнями Дунаевского, палаткой Папанина, с Магнитогорским комбинатом, "Тихим Доном", костромскими буренками-рекордистками, - со всем лучшим, что было создано в нашей стране ее гражданами, создано их умом, талантом и трудом, но приписывалось лишь гениальным предначертаниям одного человека, пополняя ларец исторических свершений великого вождя всех времен и народов. Королев еще не успел сделать свой взнос. Впрочем, даже если бы и успел, это вовсе не означало бы, что колесо его жизни минует катастрофическую колею. Слава Мейерхольда или Туполева ушла за границы страны, и что? Да объяви тогда, что в сплоченный коллектив папанинцев затесался матерый японский шпион, скажем, Кренкель — никто бы не удивился... Моментально бы заклеймили...

Но не будем фантазировать. Будем размышлять о том, что известно. Известно, например, что Королев, как и большинство его коллег по РНИИ, жил довольно изолированно. В самых общих чертах представляли себе, как рождаются колхозы, как возводятся великие стройки. Что им говорили по радио, о чем они читали в газетах, то они и знали. И если Сталин, который уже в середине 30-х годов становится "гениальным", которого очень умный человек - Тухачевский - называет "великим", если этот "гениальный", "великий" политик утверждает, что по мере роста и укрепления страны классовая борьба будет ожесточаться, то как можно ему не верить?! Королев всегда с большим уважением относился к специалистам, а в этом вопросе Сталин был для него как раз авторитетным специалистом. А потом - денно и нощно - по радио, в газетах: Сталин прав, прав, прав! И думаешь: да все, наверное, не так просто, как казалось раньше. То, что враги Советской власти существуют, - это никому и доказывать не надо, это всякому ясно. Другое дело, что распознать их действительно трудно. Но распознают! Припирают к стенке! И они сознаются! Сами сознаются!! Кто бы мог поверить, что Тухачевский - глава антисоветского заговора? Генерал армии А.В.Горбатов в своих мемуарах пишет: "В конце концов, перебрав различные объяснения, я остановился на самом ходком в то время: "Как волка ни корми, он все в лес смотрит". Этот вывод имел кажущееся основание в том, что М.Н. Тухачевский и некоторые другие лица, вместе с ним арестованные, происходили из состоятельных семей, были офицерами царской армии... "Очевидно, - говорили тогда многие, строя догадки, - во время поездок за границу в командировки или на лечение они попали в сети иностранных разведок".

Разве расстреляли бы таких высоких военачальников, если бы не было за ними никаких грехов, да еще сейчас, когда так много говорят о грядущей войне, сейчас, после Испании?! Ну не будет же Сталин рубить сук, на котором сидит! Значит, были грехи и немалые...

А Клейменов с Лангемаком? Герои гражданской войны? Тухачевский с Блюхером тоже герои. Ведь Клейменов действительно жил в Берлине. Могли его там завербовать? А почему не могли? Лангемак был белым офицером, кто ему в
255
душу влезет? И здесь из глубин сознания всплывала самая страшная, миллионы людей сгубившая своим глубоким гражданским наркозом формула: "ПРОСТО ТАК У НАС НЕ САЖАЮТ!" А давайте-ка разберемся. Разве не мешали Клейменов и Лангемак ему, Королеву, развивать жидкостные ракеты, строить ракетоплан, т.е. именно те объекты, которые (по мнению Королева!) представляют огромную ценность для обороны страны? Разве не тормозили они его работы, не вставляли ему палки в колеса? Но ведь он-то точно не враг народа! И если они ему мешали, то враги они! Если они оговорили его, втянули в свою шайку, посадили за решетку, значит, они вдвойне враги!..

Стоп! Стоп! Стоп!! Так нельзя! Нельзя!! Да, они не соглашались с ним, спорили, всегда старались протолкнуть свои реактивные снаряды впереди его ракетоплана, не верили в жидкий кислород и крылатые ракеты, но ведь техническая близорукость и предательство - это все-таки не одно и то же. И, объективно говоря, у них ведь получались неплохие реактивные снаряды, вне зависимости от того, нравятся они ему или не нравятся. Но если они не враги народа, зачем же они втянули его в эту кровавую историю?! Ведь они же знали, что он не вредитель, знали, что ни в какой антисоветской организации он не состоит, и втянули! Но ведь об их показаниях только говорят, а самих документов не показывают. А если этих показаний не было? Но и другое возможно: показания есть, но даны они под пыткой. Тогда все, вся жизнь теперь сужается до одного единственного, обязательного условия всего его существования: не назвать никого, не утопить других людей. На иную доблесть сил уже не хватит...

Пройдет много дней и ночей на нарах теплушек, в камерах пересылок, в палатках далекой Колымы, много долгих дней и ночей подневольного рабского труда на заводах и в шарагах Москвы, Омска, Казани, прежде чем сквозняки эпохи рассеют дым сталинского ладана в его голове, прежде чем рассосется зловонная жижа подозрительности ко всем и ко всему в его сердце, прежде чем сквозь мутное и кривое стекло искаженной истории сумеют глаза его разглядеть истинные лица своих товарищей и он осознает себя участником одной из величайших трагедий в истории человечества.

Королев Сергей Павлович обвинялся в деяниях весьма серьезных, а сказать точнее - в преступлениях, обозначенных в статье 58, пунктах 7 и 11 Уголовного кодекса Российской Федерации. О страшной 58-й статье в нашей стране сегодня слышали все, но именно слышали, а толком о ней мало кто знает и узнать трудно: в современном Уголовном кодексе ее нет. А статья и пункты эти - страшные, беспросветные.

Пункт 7 — это "подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а равно кооперации, совершенной в контрреволюционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий или противодействия их нормальной деятельности, а равно использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, совершаемое в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций, влекут за собой высшую меру социальной защиты - расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда, с допущением, при смягчающих обстоятельствах, понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества".

Пункт 11 еще страшнее: "всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке и совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения преступлений, предусмотренных настоящей главой".

Столь подробное цитирование старого Уголовного кодекса умышленно: прочитав все это, острее можно представить себе состояние совершенно невинного человека, которого во всех этих злодействах обвиняют. Как должен был закричать тот же Королев: "Помилуйте, но какое ко мне все это имеет отношение?! Какую
256
промышленность или кредитную систему я подрывал, в интересах каких капиталистических организаций действовал, какие преступления подготавливал?!" Задача следователя и состояла (помимо получения признания) в доказательстве того, что конкретные действия арестованного как раз "подпадают" под данные пункты статьи. А поскольку сформулированы они с такой широтой, что охватывали все сферы деятельности любого работающего человека, сделать это при желании и даже минимальных навыках было совсем не трудно. В чем же конкретно обвинялся Королев?

Первое и главное: он - член контрреволюционной вредительской организации. Это доказывается показаниями Клейменова, Лангемака и Глушко. Никаких документов, никаких вещественных доказательств, ничего, кроме расплетающихся подписей трех до полусмерти забитых людей.

По этому поводу Королев писал: "... я никогда нигде и ни в какой антисоветской контрреволюционной организации не состоял и ничего об этом не знал и не слыхал. Мне 32 года, отца моего, учителя в городе Житомире, я лишился 3-х лет от роду. Мать моя и сейчас учительница в Дзержинском районе Москвы. Я вырос при Советской власти и ею воспитан. Все, что я имел в жизни, мне дала партия Ленина-Сталина и Советская власть. Всегда, всюду и во всем я был предан генеральной линии партии, Советской власти и Советской Родине".

Второе обвинение: разработка ракет производилась без чертежей, расчетов, теоретического обоснования, т.е. ракеты-то были, но это только одна видимость, обман, саботаж, вредительство. Но ведь все чертежи, расчеты - в секретных тетрадях, они хранятся, их можно посмотреть. Протоколы испытаний и продувок в аэродинамических трубах, теоретические обоснования в сборниках "Ракетная техника", которые издавал институт - их вышло уже пять номеров, все акты экспертиз Технического института РККА, Военно-воздушной инженерной академии имени Н.Е. Жуковского, НИИ № 10 НКОП и других учреждений - все это существует! Не сожгли, не уничтожили, даже не запрятали - все лежит на своих местах. Надо просто взять и посмотреть, и все это обвинение лопается.

Следующий пункт: специально разрабатывал неудачную ракету 217, чтобы задержать остальные, более важные разработки. Конечно, неудачи в РНИИ у Королева были и немало, но как раз ракету 217 можно отнести к числу удач. Заказчик - НИИ № 10 в Ленинграде - ракету принял, есть акты. В сравнении с другими разработками Королева ракета 217 - более чем скромный объект, который просто не мог в виду малого объема работы затормозить другие ракеты. А потом опять-таки на все лежат документы.

Еще одно обвинение: не разработана система питания ракеты 212, что сорвало ее испытания. Но ведь система, даже несколько ее вариантов, реально существует в металле, ее можно пощупать! И испытания проводились многократно, есть протоколы! А проводить испытания без системы питания невозможно!

Королева обвиняют в том, что он разрабатывал негодные ракетные двигатели, которые работали только 1-2 секунды. "Работы над ракетными двигателями мною никогда не производились, — пишет Королев, — а велись в другом отделе института и другими лицами". Это истинная правда: за всю жизнь Королев не разработал ни одного ракетного двигателя.

Наконец, упорно доказывалось, что еще в 1935 году они с Глушко разрушили ракетный самолет. Самое замечательное в том, что разрушить его в 1935 году невозможно было при всем желании хотя бы потому, что он тогда не существовал. И как же он разрушен, если весь 1938 год на нем регулярно проводились испытания?! "В день моего ареста 27 июня 1938 года, — пишет Королев, — он целый и невредимый стоял в НИИ-3".

Что ни пункт, то откровенная, даже ничем не замаскированная "липа". Не потрудились придать делу хотя бы видимость чего-то серьезного. Все обвинение рассыпается в прах при первом же, даже самом поверхностном следствии. Но никакого следствия не было. Было истязание.
257

В мае 1955 года в заявлении в Главную военную прокуратуру с просьбой о реабилитации Королев писал о тех днях: "Во время следствия по моему делу я ничего не мог доказать и объяснить, так как следствие в то время велось в совершенно недопустимой форме и обстановке. Вернее было бы сказать, что никакого следствия по существу дела и предъявленных обвинений в то время не производилось.

Меня обвиняли во вредительстве в области новой техники, где я работал в то время. Более неправдоподобное и нелепое обвинение трудно себе представить, так как работа в области новой техники всегда была для меня целью всей моей жизни и любимым делом".

Каково же ему было тогда, в 38 м, если и семнадцать лет спустя он так волнуется, составляя это заявление, ведь волнение его отчетливо выступает за этими строчками, если и в 55-м душу его жжет горечь и обида за надругательство над ним, как над человеком и гражданином?

Очень плохо было ему тогда. Королев совершенно подавлен морально. Это видно из его письма к Ксении Максимилиановне. "Я сильно, очень сильно устал от жизни, - писал Сергей Павлович. - Я не вижу в ней для себя почти ничего из того, что влекло меня раньше... Тебя, может быть, огорчит столь резкое падение моего интереса к жизни вообще, но должен тебе сказать, что это вполне обоснованное положение. Во-первых, я не вижу конца своему ужасному положению. Будет ли ему конец скоро, в этом году? Никто не знает и, быть может, еще год, два и более суждено мне томиться здесь. Во всяком случае рассчитывать почти, наверное, нечего, затем, вообще на что можно рассчитывать дальше мне, ибо я всегда снова вероятный кандидат. Да, кроме того, это значит всегда отягощать твою и Наташкину судьбу. Я даже не знаю, сможем ли мы снова жить вместе, вернее, могу ли я и должен ли я жить вместе. Я боюсь об этом говорить и думать..."

Поскольку обвинение "на ногах не стояло", ему надо было срочно придумать какие-то костыли. Такими костылями - не только в деле Королева - в тысячах других дел были акты технической экспертизы. Причем, не спрашивали: "вредил или не вредил". Сам факт вредительства не обсуждался. Требовалось указать, "как конкретно вредил".

Слонимер назначил специальную экспертную комиссию по делу Королева. Составлен был акт за подписями четырех человек: Костикова, Душкина, Дедова, Каляновой. Позднее Королев напишет: «Этот акт пытается опорочить мою работу. Однако заявляю вам, что он является ложным и неправильным. Лица, его подписавшие, никогда не видели в действии объектов моей работы. Приводимые в акте "факты" вымышлены...»

Откуда и как появилась эта четверка? Слонимер от подписи уклонился: человек-де новый, с Королевым работал очень недолго. Костиков подписал, не раздумывая. Он же привлек Душкина - нужен был хотя бы один человек, что-то понимающий в королевской тематике. Душкин был человек способный, а каждый способный человек кому-то мешает. Он очень боялся, что и на него могут написать донос, боялся ареста. Наверное, подумал, что подпись будет замечена "там", не столько доказывал вредительства Королева, сколько расписывался в собственной лояльности. Дедов работал в отделе Королева. Он был из рабочих, с большим трудом закончил институт, но инженера из него так и не получилось. Подписал, потому что начальство велело. Маруся Калянова была на взлете: фабричная девчонка кончила академию химзащиты, попала в РНИИ, а после ухода Николая Гавриловича Чернышева стала заведовать химическим отделом. Румяная, очень энергичная, наглая, уверенная: "зря у нас не сажают". В 37-м ее уже приняли кандидатом в члены партии и подпись ее под актом можно было рассматривать как исполнение партийного поручения: помочь товарищу Сталину разоблачать врагов народа.

Акт, подписанный этим квартетом 20 июля 1938 года, бил наповал:

"Методика работы Королева С.П. была поставлена так, чтобы сорвать
258
выполнение серьезных заказов, путем создания определенных трудностей, запутывания существа дела, ведением кустарного метода работы и непроизводительным расходованием средств..."

Через полвека я нашел Марию Павловну Калянову. Вспоминали РНИИ. Она рассказывала, кто в какой комнате сидел, как одевался, ее прекрасная память сохранила много ценнейших мелких наблюдений, на которые лишь женщины способны. Когда стали вспоминать страшные давние годы, сказала убежденно: "Я не допускала мысли, что Клейменов, Лангемак, Глушко и Королев — враги народа".

Даже мысли не допускала!

Я спросил без паузы, среди беседы:

- Мария Павловна, вот вы говорите, что Королев был душевным, симпатичным молодым человеком. Вы совершенно не были связаны с ним по работе, значит, какое-либо соперничество исключается. Что же побудило вас подписать акт технической экспертизы для НКВД в 38-году? Ведь вы же не могли не понимать, что этим актом вы губите человека...

Разом вспыхнула:

- Какой акт?! Не помню... Не может быть...

Маруся, Маруся ("Меня все в институте Марусей звали..."), я сам с этой книгой следователем стал и вижу: помните, все вы прекрасно помните. Просто не могли себе представить, что через пятьдесят лет отыщется эта проклятая бледная подпись и прошлое, приняв мое обличье, явится в вашу квартиру, что акт этот всплывет из пучин бездонного океана страшных бумаг тех лет — свидетельств слабости, если не трусости, трусости, если не подлости...

- Неужели там моя подпись? Просто не могу поверить... Очевидно, Пойда меня уговорил...

Да не судья я вам, Мария Павловна. Не обличения ради говорю все это, а с одной единственной целью: пусть всякий человек, и ныне взявший в руки неправедное перо, помнит: уберечься от правды невозможно, и есть на наше счастье среди всех судей, прокуроров и адвокатов - главный, никогда не ошибающийся судья, прокурор и адвокат — Время. А что потом уж страшней - кара людская или приговор собственной совести - каждый сам решит для себя...

Когда я уходил, Мария Павловна сказала несколько жеманно, тоном каким-то деланным, не искренним:

- Вы, право, так расстроили меня сегодня...

Но я поверил: я действительно ее расстроил.

Сколько раз вызывали Шестаков и Быков на допрос Сергея Павловича Королева, установить нельзя. Дело в том, что протоколы допросов чаще всего оформлялись лишь тогда, когда подследственный давал какие-либо показания. А если упрямился - что ж бумагу-то переводить...

В "Деле" Королева, хранящемся в архиве Комитета государственной безопасности, есть только два протокола допроса: от 28 июня - сразу после ареста - и 4 августа 1938 года.

Вот в этом втором протоколе (отпечатан на машинке, дата дописана чернилами) говорится: Королев признал, что является участником антисоветской организации, в которую в 1935 году был вовлечен Лангемаком и в которой состояли Клейменов и Глушко.

Однажды, уже в 1945-м, он скажет Ксении Максимилиановне:

- Я подписал, потому что мне сказали: если не подпишу, вас с Наташкой погубят...

Читая дела ракетных и авиационных специалистов, репрессированных в 1937-1938 годах, очень трудно обнаружить какую-либо закономерность в определении наказания. Поскольку все эти люди совершенно чисты, нельзя говорить о какой-то их вине. Можно рассматривать лишь количество обвинений, которые им
259
предъявлялись. Однако за одно и то же "преступление" человека могли приговорить к десяти, а то и восьми годам лагерей, а могли и расстрелять. Расстреливали чаще лидеров, скажем, наркомов, их заместителей, крупных специалистов, которые объявлялись руководителями диверсионных группировок, как Клейменов, например. Но, скажем, Туполев и Петляков, названные руководителями вредительской "русско-фашистской партии" в авиапроме, остались живы, в то время как рядовые "члены" этой "организации" были расстреляны. Одни люди "признавались" во всем и "признание" это постоянно подтверждали. Другие "признавались", но потом отказывались от своих показаний. Третьи - единицы - ни в чем не "признавались". Но мера наказания в каждой из трех групп арестованных тоже была различна. Не зависела она и от того, называли имена "соучастников" или не называли. "Высшая мера" назначалась, надо думать, не только до начала следствия, но еще и до ареста человека, и поэтому, скорее всего, не могла быть обусловлена его поведением и показаниями.

В этой слепой и кровавой стихии, не имевшей каких-либо законов и правил, были неотвратимость и фатализм молнии или урагана. Страшная эта жизнь становилась еще страшнее оттого, что невозможно было ничего предвидеть, рассчитать, предположить развитие событий по некой схеме, работающей, пусть не по твоей, но хотя бы по какой-то логике. Ответить на все вопросы, объяснить, почему так или иначе, не могли ни законы, ни жертвы и даже — ни палачи. Пожалуй, только один человек мог это сделать - Сталин, но он не делал этого никогда.

Королев, как и большинство других арестованных, очень ждал суда. Нервы его были на пределе. Он был человеком действия, из тех, для которых ждать много хуже, чем догонять. Пусть хоть в тундру отправляют, но сидеть целыми днями в камере и задыхаться он невероятной духоты и смрада он больше не мог. В Москве отмечалась в те дни рекордная жара — до 35 градусов, люди падали на улицах, а что творилось в переполненных тюремных камерах, и представить невозможно. Суд превращался в навязчивую идею, в недосягаемую мечту, и чем нетерпеливее он ждал суда, тем крепче становилась его уверенность, что там можно будет все объяснить, указать на очевидные несуразности обвинений, понятные сразу, даже без изучения каких-либо документов, там можно, наконец, хотя бы попытаться оправдаться, т.е. сделать то, что невозможно было сделать во время следствия. Живучесть этих заблуждений объяснялась тем, что, если во время следствия арестованные могли общаться между собой, обмениваться своим трагическим опытом, то контакты между теми, кого уже судили, и теми, кто ожидал суда, исключались.

Как судят - рассказать было некому.

Королева судила 27 сентября 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством армвоенюриста Василия Васильевича Ульриха.

В галерее "героев 1937 года", кроме самого главного "героя", прежде других глаза останавливаются на трех портретах: благообразный теоретик человеконенавистничества Вышинский, маленький уркаган с маршальскими звездами в петлицах - Ежов и человек с лицом василиска - Берия. Предшественник Ежова - Ягода отступает куда-то на задний план и совсем в тени остается Ульрих. Между тем Ульрих, по степени своего человеческого перерождения, по почти мифологическому размеру причиненного им зла не только не уступает вышеназванным палачам, но даже превосходит их. Если допустимо рассуждать формально, то может быть, именно Ульрих приговорил к смертной казни и каторге столько людей, сколько не приговорил ни один другой человек за всю историю человечества, и если бы Шекспир нашего времени задумал создать образ злодея XX века, то немало черт его он смог бы взять у Василия Васильевича.

Безупречное происхождение. Он родился в Риге в семье убежденного революционера, вступившего в борьбу еще в конце 70-х годов прошлого века и тогда же сосланного на пять лет в Сибирь. XX век "Мефодий" — такова была
260
партийная кличка Василия Даниловича - встречал с женой и десятилетним сыном в новой ссылке - в городе Илимске Иркутской губернии. Там до пятнадцати лет мальчик живет и воспитывается в среде настоящих большевиков. Восемнадцати лет он уже член "Центра учащейся молодежи" при Рижском комитете социал-демократов. Учится в знаменитом Политехническом институте (том самом, который окончил Фридрих Цандер), ведет активную пропагандистскую работу. С осени 1915 года — вольноопределяющийся в саперных войсках, но, поскольку образование высшее, направлен в школу прапорщиков. В октябре 1917-го - член исполкома Совета солдатских депутатов 12-й армии. Весной 1918 года направлен в ВЧК, работает под непосредственным руководством Дзержинского. Как, где, когда проклюнулся и стал вызревать в нем палач?

С февраля 1920 года - в органах военной юстиции. Стремительная карьера: с января 1926 года он уже председатель Военной коллегии - главный военный юрист страны! Постановление ЦИК СССР передает подчиненным ему военным трибуналам с июля 1934 года все дела "об особо социально-опасных преступлениях против советского государства". Он председательствует на всех самых знаменитых процессах 30-х годов: «Контрреволюционный ленинградский центр" — карает "убийц" Кирова, "Объединенный троцкистско-зиновьевский центр", "Параллельный троцкистский центр", "Военно-фашистский заговор", "судит" Каменева, Зиновьева, Ягоду, Пятакова, Бухарина, Тухачевского, за каждой этой фамилией - десятки, сотни, тысячи погубленных людей. Редкое дело поручает он своему заместителю Матулевичу, - подавляющее большинство дел стремится вершить сам. Невероятно работоспособен. В 1937 году усердие его отмечено было орденом Ленина. Его избирают в первый Верховный Совет СССР, словно в насмешку делая депутатом от Усть-Вымского избирательного округа Коми АССР - именно там раскинулись лагеря с тысячами его жертв.

Страшный этот человек умер в мае 1951 года. С полным уважением к его заслугам и званию - он был единственный генерал-полковник юстиции в стране - Ульриха похоронили на Новодевичьем кладбище. Через весь город от здания Военно-юридической академии ученики его - курсанты - несли гроб на руках. Воистину, нет Бога! Прахом наивного, скорее смешного, чем страшного, обманщика Гришки Отрепьева выстрелили из пушки. Сталина вынесли из мавзолея. Берия лишили могилы. Ульрих лежит в некрополе славнейших сынов Отечества!

Вот этого человека - толстенького, круглолицего, почти совсем лысого, с маленькими черненькими (тогда их чаще называли "чаплинскими", а позднее - «гитлеровскими") усиками, в очках, с виду очень добродушного, похожего на плюшевого медвежонка, которого так любят дети, и увидел перед собой Королев утром 27 сентября 1938 года. По бокам его сидели два довольно безликих человека с "ромбами" в петлицах. До 1935 года Военная коллегия сохраняла видимость некоего судопроизводства: прокуроры, адвокаты, судьи, но к 1938 году вся эта канитель в целях элементарной экономии времени отпала за ненадобностью. Если у Ягоды или Пятакова были - пусть формально! — защитники, то Королеву и в голову не могло прийти требовать адвоката и невозможно даже представить себе меру удивления Василия Васильевича, если бы он его потребовал.

Голосом безгневливым, скучающим, Ульрих поинтересовался "установочными данными": кто такой, где и когда родился и кем работал до последнего времени? Королев отвечал. Ульрих слушал молча, но как бы и не слышал. Затем, тоже довольно бесстрастно, было зачитано обвинительное заключение.

- Признаете ли вы себя виновным? - спросил Ульрих, кажется, впервые взглянув на Королева.

- Нет, не признаю, - твердо ответил Королев. - От своих прежних показаний я отказываюсь. Я дал их только потому, что ко мне применялись недозволенные методы следствия. Я ни в чем не виноват.

Настал долгожданный миг! По мнению Королева, эти слова и должны были сразу круто изменить ход судебного заседания. Он ожидал недоумения и даже
261
растерянности судей. Мог представить себе их недоверие к его словам, а может быть, даже возмущение, но того, что слова эти не произведут никакого впечатления, он не ожидал и на какой-то миг даже подумал, что, возможно, его не расслышали или не поняли и надо повторить. Но повторять не потребовалось.

Василий Васильевич Ульрих

- От своих показаний вы отказываетесь, — еще спокойно, но уже с чуть заметным усталым раздражением сказал Ульрих, - а вот Клейменов показывает, что на путь борьбы с Советской властью он вступил еще в тридцатом году, находясь в Берлине, и продолжал свою вредительскую деятельность в НИИ-3. И вы в этой вредительской группе состояли...

- Ни в какой группе я не состоял.

- И Лангемак, и Глушко показывают...

- То, что они говорят, я объяснить не могу.

Вы-то не можете, зато мы можем!..

Разбирательство заняло минут пятнадцать: у Василия Васильевича был уже немалый опыт. Протокол заседания столь долгожданного для Королева суда умещается на одной странице. В бумажке этой значилось, что Королев "виновным себя не признает и данные им показания на предварительном следствии отрицает... Как участников организации он назвал по указанию и предложению следователя -Лангемака и Глушко. Назвал их потому, что знал об их аресте, но он категорически отказался называть следователю лиц, которых тот ему еще предлагал, зная, что те не арестованы. Участником контрреволюционной организации он никогда не был и, конечно, не знал никаких участников этой организации".

Королев все ждал, что вот сейчас весь этот нелепый по своей бездоказательности разговор о террористическом заговоре кончится, наконец, и его начнут спрашивать по делу, по сути предъявляемых обвинений. Но никто ни о чем не спрашивал и никакими деталями не интересовался. Ульрих скользнул взглядом по своим безмолвным и неподвижным помощникам, сказал невнятно: "Ну, думаю, все ясно..."

Королеву захотелось крикнуть: "Погодите, но ведь так же нельзя! Давайте я расскажу вам о себе, о своей работе", - но он не успел: Ульрих уже читал:

- ... Королева Сергея Павловича за участие в антисоветской террористической и диверсионно-вредительской троцкистской организации, действовавшей в научно-исследовательском институте № 3 Народного комиссариата оборонной промышленности; срыв отработки и сдачи на вооружение Рабоче-Крестьянской Красной Армии новых образцов вооружения приговорить к десяти годам тюремного заключения... окончательный... не подлежит...
262


вперёд
в начало
назад

Рейтинг@Mail.ru Топ-100