Содержание

70


...В науках прикладных служить истине не так легко.
Тут доступ к правде затруднен не одними только
научными препятствиями, т.е. такими, которые могут
быть и удалены с помощью науки. Нет, в прикладной
науке, сверх этих препятствий, человеческие страсти,
предрассудки и слабости с разных сторон влияют на
доступ к истине и делают ее нередко вовсе
недоступною.

Николай Пирогов


Весть о первой женщине-космонавте разнеслась по планете, мгновенно стала мировой сенсацией. Все хотели видеть эту женщину. За полгода после своего полета Валентину Владимировну принимали: Прага, София, Варшава, Гавана, Берлин, Дели, она ездила на Генеральную конференцию Международной авиационной федерации в Мексику, посетила США, Индонезию, Непал. Быковский в таких поездках был лишь тенью Терешковой. Но среди этого праздничного фейерверка Валентине удалось выкроить время и для еще одного праздника - собственной свадьбы.

Кто был автором идеи "космической свадьбы", сказать трудно. Родилась она где-то в недрах Центра подготовки космонавтов, скорее всего у Карпова или Каманина. Впрочем, сама идея лежала на поверхности - в окружении молодых семей космонавтов разгуливали два Героя: он - холост, она - не замужем. Да раз такое дело - сам бог велит им пожениться!

А бог как раз и не велел. Как известно, в будущем ничего хорошего из этого союза не получилось, семья развалилась. Валентина Владимировна вторично вышла замуж, Андриян Григорьевич встретил шестидесятилетие холостяком.
703

Думаю, что тогда, в 1963-м, они хорошо, даже тепло относились друг к другу, но вовсе не представляли себя мужем и женой. Однако идея "звездного брака" показалась столь прельстительной, что существовала уже как бы сама по себе, вне зависимости от конкретного наполнения. От Карпова и Каманина идея эта перешла к Главкому Вершинину, от него - к министру Малиновскому и наконец достигла высших сфер, где была встречена с восторгом.

- Я им такую свадьбу закачу! - воскликнул Никита Сергеевич и дал команду приготовить к пиру Дом приемов на Ленинских горах.

Бракосочетание происходило в единственном тогда в Москве свадебном дворце на улице Грибоедова. Свидетелями со стороны жениха были супруги Быковские, со стороны невесты - Гагарины. Шаферами стали Карпов и председатель Моссовета Промыслов. Вырвавшись из плотного кольца любопытных на улице Грибоедова, свадебный кортеж проследовал через всю Москву на Ленинские горы. Туда уже съехались гости, в том числе Королевы, Глушко и другие конструкторы с женами. Вскоре появился и Никита Сергеевич с Ниной Петровной, Ворошиловым, зятем Аджубеем и другими людьми, которых никто не знал, потому что знать их не надо. Помятуя слова Салтыкова-Щедрина о том, что обывателя необходимо поддерживать в состоянии "непрерывного удивления" (а может быть, инстинктивно почувствовав это и без помощи классика), Никита Сергеевич распорядился, чтобы свадьбу показывали по телевидению, что весьма осложнило жизнь секретных конструкторов. Это не помешало Никите Сергеевичу, сидевшему рядом с невестой, провозгласить тост за Главного конструктора Сергея Павловича Королева. Королев встал из-за стола и пошел чокаться с вождем.

- А Нина Ивановна?! - потребовал Хрущев. Он хотел, чтобы все шло чин по чину, как полагается на свадьбах.

С рюмкой в руке, споткнувшись о телекабели, поспешила на призыв вождя и супруга Главного конструктора.

Играла музыка, жужжали своими камерами кинооператоры: фильм о свадьбе космонавтов заказали около ста стран, пели солистки из хора имени Пятницкого; заглушая их, шли, кое-как руководимые тамадой-Поповичем, свадебные здравицы и тосты. К микрофону один за другим подходили ораторы: Ворошилов, Келдыш, Гагарин, секретарь ЦК комсомола Марина Журавлева. Самыми тихими были родичи и друзья Андрияна из Чувашии, совершенно подавленные всем этим великолепием и близостью Хрущева, до которого можно было практически дотронуться, но сама мысль об этом казалась столь фантастичной, что для отрезвления рука сама тянулась к граненому графинчику.

В конце концов все немного притомились. Хрущев с Ворошиловым затеяли долгий спор, какие песни надо петь, какие не надо. Киношники и телевизионщики выключили свои перекалки, и, хотя было очень светло, сразу стало темно и праздник как бы кончился.
По программе свадьбу надлежало продолжить в Звездном городке. Хрущев туда не поехал. Прощались долго, целовались с тем чистым, истовым верно-подданничеством, с которым, кажется, только русские умеют целоваться.

В огромной "Чайке" Келдыша хозяин сел с шофером, на откидных - Карпов с Королевым, а сзади - Нина Ивановна с женой Карпова и Бушуев. В Звездном началось все по второму кругу. Королев больше не пил. Запомнился замечательный чувашский виртуоз, который играл на гармошке...

Я бы не рискнул осуждать Никиту Сергеевича за "звездную свадьбу". Он был искренен и добр к этим молодым людям. Вся же азиатская помпезность шла от его собственных представлений о прекрасном и давнего, с годами отвердевшего бескультурья. Будучи натурой по-настоящему страстной, Хрущев губил себя отсутствием чувства меры. Касалось ли дело свадьбы, реорганизации экономических структур, реформы народного образования или внедрения кукурузы, всякий раз даже полезное и нужное начинание от чрезмерного усердия если и не оборачивалось бедой, то ожидаемых результатов не давало и в конце концов себя дискредитировало. И в совнархозах, и в политехнизации, и в целине зерна здравого
704
смысла были. Брось их в землю, удобри разумными административными акциями -они прорастут в свой срок и дадут урожай. Но Хрущеву хотелось, чтобы они проросли немедля, и для этого землю удобрял он столь усердно, что превращал уже в чистый навоз, на котором хорошо растут разве что одни поганые грибы. Когда защитники Хрущева говорят, что все доводили до абсурда угодливые аппаратчики на местах, а сам Никита Сергеевич-де не виноват, доля правды в этих словах есть, хотя коль хватило у него сил раскрутить маховик некой новой реформы, так уж подавно должно было хватить их и на то, чтобы его притормозить. Да и потом, ужели без ведома Хрущева выселяли, скажем, из Москвы Министерство сельского хозяйства, чтобы оно было "поближе к земле"? Нет, при поправках на всечиновничье угождение и усердие Хрущев сам не любил тормозов и на изобретенные своей властью механизмы их не ставил.

Так было и с его преобразованиями в науке. Мысль о том, что науку надо приблизить к производству, а достижения ее поскорее внедрять в практику, была и разумна, и актуальна. Но и тут чрезмерность в осуществлении здравых идей губила все начинания. Напрасно Александр Николаевич Несмеянов доказывал, что Академия призвана решать фундаментальные задачи, которые с первого взгляда далеки от нужд практической жизни, а потом оказываются главной питательной средой для развития всякого производства, напрасно приводил в пример Фарадея и Бутлерова, - сопротивление президента лишь раздражало Хрущева, который хотел видеть академиков в цехах и на полях. Власть была недовольна Несмеяновым, но президент Академии - не секретарь обкома, с налета его не скинешь, да и в истории Академии не было случая, чтобы президента отстраняли. Должность эта, как правило, была пожизненной. И в советское время Карпинский, Комаров и Вавилов умирали в президентском кресле.

Однако недовольство росло. Масла в огонь подлила космонавтика. Несмеянов считал ее успехи замечательными, прекрасно понимал политическое значение этих успехов, приветствовал планы Королева, но вовсе не собирался ставить космонавтику в положение исключительное, ломать в угоду ей научные планы множества институтов и отдавать ей лучшие людские и материальные ресурсы Академии.

Но ракетчики во главе с Королевым требовали именно этого. К 1960 году они были уже довольно сильны: Королев и Глушко стали академиками, Пилюгин, Рязанский, Кузнецов, Бармин - членами-корреспондентами Академии наук. Все они входили в Отделение технических наук, академиком-секретарем которого стал А.А. Благонравов. Б.Н. Петров был одним из его заместителей, Г.И. Петров и В.П. Глушко - членами бюро этого отделения. В отделение входили Л.И. Седов, радисты В.А. Котельников, Г.В. Кисунько и А.А. Расплетин, теплотехник Б.С. Стечкин, атомщики Н.Л. Духов, B.C. Емельянов, авиаторы А.Н. Туполев, С.А. Лавочкин, А.С. Яковлев и пока находящийся между авиаторами и ракетчиками В.И. Челомей. Это было самое многочисленное (102 академика и члена-корреспондента), а главное - самое могущественное и наиболее щедро (если не считать атомщиков) финансируемое отделение Академии - мозг военно-промышленного комплекса страны. Не считаться с ракетчиками в академических делах было все труднее. Но когда Благонравов попытался поставить вопрос на президиуме о выборах Королева в вице-президенты, поддержки там он не получил: из ЦК была "спущена" своя кандидатура: Михаил Дмитриевич Миллионщиков. Пилюгин и Бармин выступили на заседании президиума в поддержку Королева, требовали, чтобы кандидатуру Королева еще раз рассмотрели в ЦК. Келдыш молчал. Несмеянов согласился. Вопрос сняли с обсуждения. Но когда все ракетчики уехали на космодром, выборы провели. Миллионщиков стал вице-президентом, Королев - лишь членом президиума. Стало ясно, что Несмеянов без боя власть энергичной группировке из Отделения технических наук не отдаст.

Ракетчикам он был нужен, когда они только проникали в Академию и завязывали связи с ее институтами. Теперь он им мешал. Им нужен был "свой" президент, всемирно признанный, авторитетный ученый Теперь, где только могли, они на всех уровнях, вплоть до кабинета Первого секретаря ЦК и Председателя
705
Совета Министров (с марта 1958 года B.C. Хрущев совмещал обе эти должности), упорно доказывали, что президентом необходимо избрать Келдыша. Эти слова совпадали с желанием Хрущева освободиться от упрямого Несмеянова, мешающего ему осуществлять преобразования в мире науки. Время работало на ракетчиков: победные старты укрепляли их авторитет все больше и больше. Из силы научно-технической они превращались в силу политическую. Апрельский старт Гагарина стал последней каплей, переполнившей чашу их триумфа и терпения Никиты Сергеевича. Издается Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР "О мерах по улучшению координации научно-исследовательских работ в стране и деятельности Академии наук СССР". Следом, 19 мая. Общее собрание Академии, разыгранное по нотам, написанным в ЦК, принимает отставку Несмеянова и выбирает рекомендованного им Келдыша президентом Академии наук. Бесспорно, что с приходом на научный престол нового президента позиции ракетчиков еще более укрепляются. Королев может радоваться: теперь, когда они так сильны, так могучи и богаты, есть ли задачи, которые были бы им не по плечу?!.. Он забыл один дьявольский закон, давно живущий в мире людей: общая слава не сплачивает. Никогда, нигде и никого - будь то маршалы Великой Отечественной или английские битлзы...

Существует средневековая притча: одного рабочего спросили: "Что ты делаешь?" "Везу тачку с камнями", - ответил он. "А ты что делаешь?" - спросили другого. "Строю Шартрский собор!" Королеву, в отличие от современных ему чиновников высшего ранга и многих его коллег, была свойственна историчность мышления. Хрущев делал на космосе политику сегодняшнего дня, укреплял свой международный, да и внутренний авторитет. Ракета была для него мастерком, которым он возводил "величественное здание коммунизма" - одно из любимых выражений Никиты Сергеевича. В более низких эшелонах власти, в ЦК, Совмине, министерствах, причастных к космонавтике, она тоже рассматривалась прежде всего как некий политический рычаг, отвечающий потребе сегодняшнего дня. Немало умных людей (обывательское мнение, будто все чиновники - дураки, ложно) с рвением замечательным подключались к новой работе, да не просто подключались, а энергично при этом отпихивали тех, кто тоже хотел подключиться. То соперничество, которое наблюдалось в США между армией, флотом и ВВС, с поправками на специфику системы, присутствовало и у нас, разве что соперники были другие. Все понимали, что космонавтика - не просто новая, сверкающая золотыми звездами научно-техническая жила, но нечто более важное - знамение времени, зеркало эпохи, а потому сулит власть, карьеру, награды, сулит радости жизни.

Для настоящих "генералов космоса", таких, как Пилюгин, Глушко, Рязанский, т.е. людей, действительно очень преданных работе, космонавтика давала возможность полной, без оглядки на финансирование и снабжение, реализации своих идей, и всякий победный старт, как это было и в прежние, докосмические годы, рассматривался ими, прежде всего, как торжество личных научно-технических принципов. И на их "фирмах" были люди, понимающие, что на космосе можно погреть руки, сделать "модную" диссертацию, организовать отдел под своим руководством, но, в принципе, таких было немного, и не они определяли общий настрой. Королевская гвардия тех лет - это молодые инженеры, вчерашние выпускники МВТУ, МАИ и Физтеха, романтики и бессребреники, не помышляющие ни о степенях, ни о наградах, люди, бесконечно увлеченные работой, преданные ей, гордящиеся ею и ничего, кроме нее, в жизни не имеющие. По меткому выражению академика Л.А. Арцимовича (которое авторы "Девяти дней одного года" вставили в сценарий своего фильма), такие люди "удовлетворяли собственное любопытство за счет государства". Но при этом и они, в подавляющем большинстве своем, лишь "возили тачки с камнями", а Королев "строил Шартрский собор". В ОКБ многие досадовали, когда в напряженные дни окончательных испытаний "семерки" Королев и сам отвлекался, и других отвлекал на создание этого ничтожного ПээСа, а Сергей Павлович говорил убежденно:
706

- Вспомните меня: этот спутник в музеях будут показывать!

Возможно, холодный аналитический мозг Келдыша мог оценить масштабы этой работы, значение ее скорее чувствовали, чем понимали, такие ясные умы Академии, как Капица, например, но в полной мере ощущал ее историчность, мне кажется, только Королев. Летописцы-техники справедливо сравнивают достоинства и недостатки конструкций Королева, Янгеля, Челомея, обнаруживают, что Челомей при жизни Королева сделал ракету самую мощную, а межконтинентальная машина Янгеля была дешевле "семерки". Исследования такие полезны и нужны, сравнивать необходимо, но, мне кажется, духовные устремления этих конструкторов и Королева, уровень восприятия ими содеянного, отношение к космонавтике не как к области реализации технических совершенств, а как к исторической данности - другие. Отсюда и неформальное, глубоко личное восприятие Королевым творческого наследия Циолковского, отсюда - внимание ко всему, что отражало первые вехи эпохи космоса, будь то книги, фильмы, выставки, памятники или даже просто почтовые марки с изображением спутника. Отсюда постоянные призывы к консолидации усилий всех, кто может (а по Королеву это означает - кто должен!), еще более расширить космические исследования...

А может быть, все проще и это элементарная жажда власти, стремление подмять всех под себя? Да! И это было! И это должно быть, ибо всякий, по-настоящему увлеченный человек неминуемо стремится к власти для торжества своих идеалов. Но именно для торжества идеалов, а не для торжества честолюбия... Когда Королеву предложили перевести его с должности Главного конструктора на должность Генерального конструктора, он же не согласился, хотя это был очевидный шаг к самоутверждению и настоящий праздник карьеризма.

- Я работаю так, как все, - сказал тогда в Совмине Сергей Павлович. - Без своих коллег я ничто и поэтому не могу и не хочу выделяться среди них...

Он был последовательным сторонником общих трудов и общей славы.

Но оказалось, что эта общая слава, достигшая пика гагаринской весной, этот золотой дождь наград и иных знаков внимания, эти победы в Академии - все это возымело реакцию, обратную той, которую ожидал Королев. Это не сплотило Совет Главных, а отдалило этих Главных друг от друга.

Примерно через два года после смерти Королева Валентин Петрович Глушко говорил мне на космодроме:

- Ну, что вы всё: Королев! Королев! А что такое Королев? Это тонкостенная металлическая труба. Я ставлю внутрь ее свои двигатели, Пилюгин - свои приборы. Бармин строит ей старт, и она летит...

Подобные настроения возникли не вдруг. Слава, мощь, деньги, тысячи подчиненных - все это неминуемо должно было привести к вопросу: "Позвольте, а, собственно, что такое Королев? Ужели мы без него не обойдемся? Это он без нас не обойдется!"

Тогда на космодроме я ответил Глушко довольно дерзко:

- Вы правы, Валентин Петрович. Вполне могло быть так, что не вы бы ставили внутрь его трубы свои двигатели, а он надевал бы на ваши двигатели свою трубу. Но ведь не вы его, а он всех вас подмял под себя и заставил на себя работать. Ведь так?

Глушко промолчал.

Многие годы именно он, Валентин Петрович Глушко, больше, чем кто-либо другой, тяготился первенством Королева в Совете Главных, сопротивлялся его лидерству на космодроме и стремился освободиться от его власти, избежать всякой зависимости от него. И это удалось ему. Ценой Дела.

Я не виню Глушко, он ни в чем не виноват. Винить его столь же нелепо, как винить человека за цвет глаз. Он был прирожденным лидером, обладал фантастическим честолюбием и подчиняться кому-либо не хотел, не умел, не мог. Удивляться надо не тому, что они поссорились с Королевым в 60-х годах, а тому, как они все-таки сумели проработать вместе до 60-х годов!
707


Валентин Петрович Глушко

Трудно сказать, когда и где начались их разногласия. Быть может, начало - в жарком и пыльном лете 1957 года, когда они, что называется, разругались вдрызг после третьей подряд неудачи с "семеркой"? Впрочем, скорее всего, эта авария была лишь поводом конфликта. Еще раньше, до второго пуска, Королев писал жене: «Приехал Вал. Петр.56 и ко всеобщему (и моему!) изумлению через час после приезда в самой грубой и бессмысленной форме изругал всю нашу работу здесь. Это произвело на всех нас очень плохое впечатление. Сейчас все это приходится опровергать фактами, опытами, но так много на это нужно сил. Это, к сожалению, уже не критика, не дружеская критика, а неумное злопыхательство. Я ему ответил спокойно (но чего это стоило!) и только упрекнул его в несдержанности и заносчивости. Ник. Алек.57 требовал, чтобы мы разобрали его поведение, но разве это поможет? Ведь если человек так заносится, что считает себя "самым умным во всех без исключения вопросах", то помочь здесь могут только факты, которые опровергнут все эти высказывания».
56 Валентин Петрович Глушко.
57 Николай Алексеевич Пилюгин.

В этом конфликте, в отличие от Бармина, который называл обоих виноватыми, я бы скорее назвал обоих правыми. Глушко действительно хорошо работал. Он почти никогда не опаздывал, не нарушал договорные сроки. Его двигатели были отработаны на стендах, и по их вине полигонные испытания срывались действительно редко, во всяком случае реже, чем по вине Королева. И принцип его: "если каждый сделает свою работу хорошо, общая работа будет тоже хороша", - логически безупречен.

Но прав и Королев, упрекающий Валентина Петровича в заносчивости и индивидуализме. Эти черты вряд ли станут отрицать люди, знавшие его. Индивидуализм Валентина Петровича был не только его личной чертой, но и распространялся на Дело. ОКБ Глушко было несравненно более изолированным, нежели ОКБ Королева. "В нашу работу втянуты очень многие организации и институты, практически по всей стране, - писал Королев. - Много разных мнений, много опытов, много самых различных результатов - все это должно дать в итоге только одно правильное решение". Королев всегда тяготел к синтезу. Делясь своими сокровенными мыслями с женой, в том же самом письме, в котором он критиковал своего давнего соратника, Сергей Павлович писал: "Кроме того (и это, пожалуй, самое важное), моя лично задача состоит в том, чтобы сплотить, а не разобщить нашу группу конструкторов, которая столько создала за эти годы. Ведь вместе - мы сила в нашей области техники.

Все, конечно, объясняется тем периодом неудач, через который мы сейчас проходим.

Мне думается, что до берега уже не так далеко и мы, конечно, доплывем, если только будем дружно вместе выгребать против волн и штормов..."

Они доплыли тогда до берега, но объяснять все лишь "периодом неудач" было бы неверно. Еще когда "семерка" только завязывалась, Королев говорил с Глушко о двигателях для этой ракеты. Идеально было бы иметь пять мощных двигателей - по одному в каждой "боковушке" и в центральном блоке.
708

- Этак, чего-нибудь тонн под семьдесят пять каждый, а? - подзадоривал Сергей Павлович.

Глушко отказался. Его возмущало, что Королев нарушает границы его суверенных владений. Он сам знает, какие двигатели нужны новой ракете. Таких, о которых говорит Королев, никто еще не делал. Глушко боялся разрушающих детонации и акустических колебаний, вероятность появления которых росла с увеличением объема камеры сгорания. Но если бы он все-таки сумел сделать такой двигатель, у него не было стендов, на которых его можно было бы испытать. 75-тонник просто разворотил бы его стенды и все. Значит, нужно строить новые стенды - новые деньги, новые хлопоты.

Глушко был прав: вторжение в неизведанные области двигателестроения сулило массу неожиданностей. Никаких гарантий успехов он дать не мог. А гарантий требовали. Всегда стремящийся к простоте и надежности, Королев позволил ему переубедить себя: действительно, двадцать маленьких, но хороших ЖРД, наверное, лучше, чем пять больших, но плохих. И двигатели на "семерке" оказались действительно очень удачными, безотказными.

Таким образом, историю разногласий "СП" и "ВП", как все их называли, нельзя объяснить лишь неудачными пусками Р-7, - они начались задолго до них и продолжались после них. Новый нажим Королева на Глушко начался, когда задумывалась ракета Р-9.

Сразу после начала испытаний Р-7 стало ясно, что огромная эта машина для военных целей малопригодна. Многодневная подготовка ракеты к старту58, очень дорогая и в то же время очень уязвимая стартовая позиция, на которой готовая, уже находящаяся на боевом дежурстве ракета должна постоянно подпитываться жидким кислородом. Военным нужна была надежная, дешевая, желательно небольшая ракета, которую можно было бы упрятать в шахту, хранить в этой шахте сколь угодно долго и запускать нажатием кнопки. Физики тем временем сумели значительно сократить вес атомной боеголовки, и стало ясно, что сделать такую ракету, какая нужна военным, в принципе можно. Ею занялись сразу в трех КБ: у Королева, Янгеля и Челомея - нового Главного конструктора ракетной техники. Постановление правительства о разработке новых ракет: Р-16 - в ОКБ Янгеля и Р-9 - в ОКБ Королева - датированы одним днем: 13 мая 1959 года.
58Первоначально она длилась 7 дней, затем была сокращена до двух, что тоже не устраивало военных.

Глушко считал, что Р-7 будет последней ракетой, которая летает на жидком кислороде. Душа его к кислороду не лежала давно, с 30-х годов, с РНИИ, где он занимался только двигателями на азотно-кислотном окислителе, в отличие, скажем, от Тихонравова, который выбрал кислород. Работы, начатые в РНИИ, Глушко продолжил и после ареста в казанской шараге, где он тоже проектировал двигатели на азотной кислоте. Кислородом его заставил заниматься фон Браун. И пошло: Р-1, Р-2, Р-5, Р-7 - все самые знаменитые ракеты Королева летали на кислороде, и Королев любил кислород! Тоже с юных лет любил, с ГИРД, когда в Нахабине замораживали они в голубой жидкости лягушек до стеклянной хрупкости. Ракеты на азотке Королев называл "грязными", терпеть не мог вонючих, ядовито дымящих луж.

Однако в своем "неприятии азотки" Королев оказался в одиночестве. Первым, кто сразу отказался от кислорода в пользу высококипящих компонентов, был Янгель. Люди осторожные рекомендовали Михаилу Кузьмичу начать с какой-нибудь маленькой ракетки, "потренироваться". Но, как уверенный в себе тяжелоатлет, Михаил Кузьмич сразу "заказывает большой вес": начинает с ракеты среднего радиуса, - "для Европы", - как он мрачновато шутил. В мае 1957 года ее привезли в Кап.Яр. Королев приехал посмотреть. Первый старт прошел без замечаний.

- Первый пуск, это еще не пуск, - небрежно сказал Сергей Павлович.

Янгель улыбнулся. Он слишком хорошо знал Королева и понимал, что происходит сейчас в его душе.
709

Следом в Днепропетровске начинается работа над межконтинентальной баллистической ракетой Р-16. Обогнать "семерку" Янгель не может. Испытания новой машины были отброшены назад и гибелью группы ракетчиков во главе с маршалом Неделиным. Но Р-9 - новую ракету Королева - Янгель обгоняет. А следом уже Челомей со своей первой баллистической ракетой УР-10059. Эти ракеты, заправленные несимметричными диметилгидразином (который, в отличие от спирта, пить нельзя) и азотной кислотой (которая, в отличие от жидкого кислорода, не кипит даже летом), можно было держать в шахте заправленными и готовыми к пуску весьма долго.
59 Ракеты КБ В.Н. Челомея имели обозначение УР, что означает "универсальная ракета".

А Королев уперся. Его горячо и искренне поддерживал Мишин, который был еще более предан кислороду, чем сам Королев. Получилось, что теперь Глушко работал с Янгелем и Челомеем от души, а с Королевым - по принуждению. Это чувствовалось сразу, и Королев ревновал. Конфликт углублялся. Попытка Хрущева в начале июня 1964 года примирить Королева с Глушко окончилась неудачей.

Ракета Р-9 весила всего 82 тонны и в сравнении с огромной 300-тонной "семеркой" выглядела просто маленькой. Она могла нести ядерный заряд и запускаться из шахты. Вопреки предупреждениям всех маловеров, Мишин придумал для шахтного варианта "девятки" замкнутый цикл переохлажденного кислорода, что позволяло ей тоже долго находиться на боевом дежурстве. Первые испытания ее прошли сразу после полета Юрия Гагарина. Королев улетел на торжественную встречу в Москву, а Мишин, Черток, Хомяков и другие его "гвардейцы" остались на космодроме готовить эти испытания. По некоторым своим характеристикам она превосходила ракету Янгеля и более позднюю ракету Челомея. Все три были приняты на вооружение, однако в конце концов янгельская машина оказалась более удобной для военных и прожила в армии дольше. Сегодня Р-9 можно увидеть у парадной лестницы Центрального музея Вооруженных Сил в Москве.

По мере того как Янгель и Челомей все шире разворачивали свои работы, возрастало и участие в них других Главных конструкторов: Пилюгина, Рязанского, Кузнецова, Бармина. Уже не формально, а фактически произошло то, к чему так стремился Устинов: Королев потерял монополию. Совет Главных, созданный Королевым и заседавший чаще всего под его председательством, стал уже совсем иным Советом. Раньше Главные работали только на Королева, теперь они могли выбирать. Та самостоятельность и независимость, которая была ими завоевана именно в результате теснейшего сотрудничества с Королевым, позволяла им теперь это сотрудничество ослабить.

Было время, когда соратники покидали его из-за неудач. Наступило время, когда они стали покидать его из-за успехов.

В короткой, но бурной истории нашей космонавтики год 1960-й не отмечен эпохальными свершениями. Отгремели лунные триумфы, впереди гагаринский старт, а пока относительно спокойное время. Между тем год этот должен войти в историю как дата важнейшая. Именно в этом году Сергей Павлович Королев разрабатывает и утверждает в высших инстанциях развернутую программу грандиозного космического наступления. Документ этот, датированный 23 июня 1960 года, назывался Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР "О создании мощных ракет-носителей, спутников, космических кораблей и освоении космического пространства в период 1960-1967 годов". Прошли десятилетия, а менять что-либо в этой программе, мне кажется, не надо...

В Постановлении говорилось о необходимости создания ракет для выведения на орбиту вокруг Земли тяжелых летательных аппаратов для исследования природных ресурсов, космических излучений, природы тяготения, происхождения и развития планет и условий на ближайших из них, для выявления форм органической жизни в условиях, отличающихся от земных.
710

Королев наметил такие этапы в выполнении этой программы: облет вокруг Луны на корабле с экипажем 2-3 человека, вывод корабля на орбиту спутника Луны, высадка на поверхность Луны, возвращение на Землю. Затем - организация ряда экспедиций на Луну для исследования ее грунта, рельефа, выбора места для постройки лунного поселения, а после - строительство такой базы, налаживание постоянных транспортных перелетов по маршруту Земля-Луна-Земля. Следом корабли с экипажем в 2-3 человека должны совершить облеты Марса и Венеры и выбрать места для создания исследовательских баз, после чего начнется работа на этих базах, требующая регулярных межпланетных перелетов.

Отдельный пункт - запуски автоматических аппаратов для исследования околосолнечного пространства и далеких планет: Юпитера и т.д.

Отдельный раздел Постановления говорит о выведении на орбиту автоматических и телеуправляемых тяжелых искусственных спутников Земли - ретрансляционных, связных, метеорологических и других. Есть, наконец, и военный раздел, в котором планируется вывод "при необходимости тяжелых автоматических станций, обеспечивающих длительное существование на орбитах и позволяющих производить маневр, для одновременного вывода на орбиту большого количества искусственных спутников Земли военного назначения и др."

Все это, повторяю, не из библиотеки фантастики, не из афиши планетария, а из Постановления ЦК КПСС и Совмина СССР 1960 года! Более фантастической и более грандиозной программы я не знаю. Ничего подобного никогда не было ни в нашей стране, ни за рубежом. И рассчитана она не на XXI век -такие программы вообще ничего не стоят, потому что люди, их принимающие, знают, что они не доживут до сроков реализации и никакой ответственностью не связаны. Эта программа была рассчитана на семь лет: 1960-1967 годы!

Человек еще не взлетел в космос, а планируется исследовательская база на Марсе. Что это, прожектерство? Авантюра? Нет, Королев считает, что никаких фантазий здесь нет. Он убежден, что это время - достаточное для того, чтобы создать космическую ракету, способную начать выполнение всех этих планов. Семь лет отмерил он для рождения своей новой ракеты Н-1.

Если помните, Сергей Сергеевич Крюков - один из "отцов" Н-1 - говорил, что в ОКБ Королева работа над любой ракетой начиналась задолго до того, как по ней принималось официальное постановление, разрешающее эти работы начать. Так было с Р-7, так же было и с Н-1. На "штурм" новой ракеты были брошены "полки королевской гвардии", обстрелянные в великой битве за "семерку", под командованием лучших "генералов от космонавтики": Василия Мишина, Сергея Крюкова, Сергея Охапкина, Бориса Чертока, Якова Коляко. Уже 16 мая 1962 года Королев подписал эскизный проект суперракеты. Это была огромная стометровая трехступенчатая громадина. Первая и вторая ступени должны были работать на традиционных для Королева кислороде и керосине, третья - высотная ступень, которую, опять-таки "традиционно", делал Косберг, - на кислороде и жидком водороде. Теоретически это было идеальное, или, как называл эту пару Алексей Михайлович Исаев, "богом данное" топливо. Все упиралось в сложности хранения жидкого водорода с невероятно низкой температурой: он кипел при -252, 6 градусах Цельсия.

Прав или не прав Королев в таком выборе - судить специалистам. Замечу только, что в это же самое время, для тех же самых целей, с теми же приблизительно параметрами в США проектировали знаменитую "лунную" ракету "Сатурн-5" и, как вы понимаете, не сговариваясь с Королевым, выбрали ту же пару: кислород-керосин.

Глушко в это время целиком переключился на двигатели с высококипящим окислителем и ни о каком кислороде слышать не хотел. Его интересовали экзотические топлива с окислителями на основе фтора, и Владимиру Ивановичу Курбатову, одному из своих заместителей, он поручил заниматься только фтором. Фтор сулил заметный прирост тяги. В 1964 году Королев сам приехал в Приморск
711
на опытные стенды Глушко - посмотреть, как работают двигатели на новом окислителе.

Стенд исступленно ревел. Выхлопные газы выводились под воду: они могли отравить всю округу.

- Такой удельной тяги мы никогда еще не получали, - сказал Курбатов после испытаний.

- Как он хоть выглядит, этот фтор? - спросил Королев. Владимир Иванович протянул ему колбу с бурой жидкостью.

- А понюхать можно?

- Не советую, - поморщился Курбатов.

Практик до мозга костей, Королев быстро понял: фтор - это тупик. Можно построить уникальную ракету с двигателем уникальных характеристик, но создавать на подобных компонентах космический флот, строить ракету, которая должна будет потреблять сотни тонн этого яда, один стакан которого может убить человека, - нельзя. При заправке ракеты фтором необходимо было соблюдать жесточайшие правила безопасности, требовалась высокая культура эксплуатационников. А ее не было! И создать ее приказом по полигону было нельзя!60 Королев стал убежденным противником экзотических топлив, и это подлило масла в огонь их распри с Валентином Петровичем.
60 Период увлечения фтором, который действительно улучшает характеристики ракетных двигателей, пережили и американцы. Ими была разработана многолетняя программа исследований. 16 месяцев во фторе "вымачивали" образец титанового сплава, чтобы сделать заключение об агрессивности нового окислителя. Однако в конце концов американцы сочли за благо отказаться от всей этой экзотики.

Однажды в кабинете Леонида Васильевича Смирнова, когда Глушко в ультимативном тоне заявил, что новой ракете нужны двигатели только на высококипящих компонентах, разразился большой скандал.

- Но ведь это уже не ракета, а пороховая бочка! - кричал Королев.

- Всякая ракета - пороховая бочка! - парировал Глушко.

- Нет, не всякая! Эта гадость самовоспламеняется!

- Работай грамотно, и она не будет самовоспламеняться!

- Да при чем тут грамота?! И азотный тетраксид, и гиптил - это яды! Если ракета с полными баками этой дряни свалится на землю, на многие километры вокруг не останется ничего живого, это ты понимаешь?

-Я понимаю, что идеальным был бы двигатель на водяном паре! Мы бы орошали Кызылкумы! Ты хочешь летать в космосе и остаться чистеньким?!

-Да! Пока я жив, человек не сядет на ядовитую ракету! Ты становишься на моем жизненном пути! Это ты понимаешь?!

- Существуют еще интересы государства, которые не позволяют мне...

- Не хочешь - не делай! Обойдусь без тебя!

Смирнов чувствовал, что его кабинет превращается в боксерский ринг, но помалкивал; в отличие от рефери, не ввязывался в бой, боясь, что под горячую руку может получить оплеухи с двух сторон. Мишин, Черток и Курбатов тактично вышли из кабинета...

Итак, Валентин Петрович Глушко отказался принимать участие в создании ракеты Н-1.

Когда Королев кричал, что он обойдется без него, он не блефовал: его новым партнером стал Николай Дмитриевич Кузнецов, к тому времени - руководитель одного из ведущих КБ авиационных двигателей в Куйбышеве.

Очарованный "семеркой" и той обманчивой простотой, с которой она может закинуть атомную бомбу в западное полушарие, Никита Сергеевич Хрущев в конце 50-х годов решает, что авиация, уж во всяком случае дальняя бомбардировочная авиация, ему теперь не нужна. В ЦК Хрущев сам проводит совещание, на которое приглашает всех главных конструкторов ракетной и авиационной техники, директоров заводов и высших чиновников оборонных министерств.

В кратком, но очень энергичном вступительном слове Никита Сергеевич заявил, что ядерное оружие требует перехода от самолетов к ракетам, которые
712
хоть и дороги (здесь мимоходом досталось Устинову и Бармину, который неосмотрительно оказался на виду), но абсолютно надежны и не требуют человеческих жертв. Прямо за Хрущевым выступил Королев, заявив, что ракетная техника сможет выполнить возложенные на нее задачи при условии, что лучшие умы авиапрома примут участие в ее разработках.

- Вот сидят наши прославленные конструкторы авиационных двигателей:

Николай Дмитриевич Кузнецов и Архип Михайлович Люлька - люди огромного опыта, руководители сильнейших коллективов, - говорил Королев. - Разве они не могут помочь нам? Мы очень нуждаемся в их помощи. Сегодня огромные перспективы открываются перед кислородно-водородным топливом...

Сергей Павлович не упустил возможность расхвалить кислород как окислитель и припугнуть вождя экологическими катастрофами в случае применения высококипящих компонентов ракетного топлива.

Описания ужасов диметилгидразина мало волновали авиаконструкторов, они поняли главное: жизнь их пошла под откос. Зная, что Никита Сергеевич на полумерах не останавливается, министр авиапрома Петр Васильевич Дементьев, человек очень умный и дальновидный (недаром он был министром 24 года, пока не умер в 1977-м), понял, что авиацию надо спасать. Он произнес страстную речь, отметив, насколько глубоко прав Никита Сергеевич, расхваливал ракеты с не меньшей горячностью, чем поносил их в конце 40-х годов, и заверил Хрущева, что и Кузнецов, и Люлька, конечно же, переключатся в самое ближайшее время на ракетную тематику. Жертвуя двумя двигателистами, Дементьев старался отвести удар от других.

Не все авиационники это поняли, но на всякий случай в своих выступлениях на разные лады подпевали своему министру, а ракетчики изображали бедных сирот и взывали о помощи. Один Туполев заявил, что со всем сказанным он не согласен и уж коли человек научился летать, то занятия он этого не бросит, как тут ни крути.

Подхалимы-аппаратчики тихо, интеллигентно зашикали, Хрущев лучезарно улыбался, давая понять, что слова эти следует списать на старческий маразм: он знал, что перечить Туполеву очень опасно...

И здесь снова, в который раз уже, Хрущеву изменило чувство меры, опять хватил он через край. Конструкторам авиационной техники пришлось туго. Были приостановлены и заморожены работы, подчас уже завершенные, когда результат был налицо. Музейными экспонатами суждено было стать "сотке" Павла Осиповича Сухого и межконтинентальному бомбардировщику М-50 Владимира Михайловича Мясищева - машинам, судя по отзывам специалистов, обогнавшим свое время и не имевшим зарубежных аналогов. Ни к чему не привел и маленький "бунт" всесильного Туполева: фронтовой сверхзвуковой бомбардировщик 98 доделать ему не дали. Не пошла и 91-я машина - добротный, дешевый, тихоходный и хорошо вооруженный самолет поля боя, фюзеляж которого был похож на головастую рыбу, за что он и получил в КБ прозвище "бычок".

- Забодали нашего "бычка", - вздыхали конструкторы.

-Эх, кабы только нас...

Двигатель для "бычка" делал как раз Кузнецов. Двигатель был уже готов, когда Николая Дмитриевича "женили" на ракете. "Жениться" он не хотел. У него были давние, прочные связи с авиационниками, которые проектировали тяжелые машины: Туполевым, Антоновым, Ильюшиным. Переключаться, как требовал Хрущев, Кузнецов не хотел, потому что дело свое знал, любил и делал его хорошо. В крайнем случае, он мог подключиться, но не переключиться. Председателем Совмина РСФСР был Фрол Романович Козлов - в недавнем прошлом второй секретарь Куйбышевского обкома, которого Кузнецов хорошо знал. Поехал в Москву искать у него защиты. Вместе они уламывали Кириченко - второго человека в государстве, тот при них звонил Хрущеву, но не помогло: Никита Сергеевич решил и все.

У Кузнецова было хорошее КБ, дружный, крепкий коллектив, но ракетные ЖРД были для него делом новым, освоить которое вот так сразу, по министерскому приказу, было невозможно. Конечно, и знаний, и опыта у Глушко было больше - он
713
занимался ракетными двигателями к тому времени уже более тридцати лет. Многие из наших ведущих специалистов в области ракетной техники считают, что, развивая работы над теми двигателями, которые уже стояли на Р-9, Глушко мог, сэкономив несколько лет и много миллионов рублей, сделать двигатели для Н-1. Но самую большую горечь начинаешь испытывать, когда вдруг осознаешь, что, отложив в сторону все свои "высококипящие принципы", Валентин Петрович сделал для суперракеты "Энергия" те самые двигатели на жидком кислороде и керосине, о которых просил его Сергей Павлович двадцать лет назад...

Если большие двигатели пугали опытного Глушко, то Кузнецов тем более их боялся. По его расчетам, на первой ступени Н-1 должны были синхронно работать двадцать четыре камеры сгорания. Хвост ракеты раздувался, а вся она становилась похожей на толстую морковку.

- И куда же мы на такой штуке полетим? - спросил Кузнецов, задумчиво разглядывая в Подлипках эскизы будущей машины.

- Как куда? - весело отозвался Королев. - Куда хотите! На Луну, например!

вперёд
в начало
назад

Рейтинг@Mail.ru Топ-100